Статьи
25 августа 2016

Фестиваль-1957.
На пороге больших событий

Формально он был шестым, однако для большей части участников и очевидцев стал первым. Кое-кто и вовсе считает его единственным. И уж точно неповторимым. В общем, оно, наверное, так и есть. Когда говорят «Фестиваль молодёжи и студентов», память тут же любезно подсказывает: «Пятьдесят седьмого года».

Статьи
25 августа 2016

Фестиваль-1957. На пороге больших событий

Формально он был шестым, однако для большей части участников и очевидцев стал первым. Кое-кто и вовсе считает его единственным. И уж точно неповторимым. В общем, оно, наверное, так и есть. Когда говорят «Фестиваль молодёжи и студентов», память тут же любезно подсказывает: «Пятьдесят седьмого года».

Поделать с этим уже ничего нельзя. Можно только попытаться понять – чем именно был тот самый фестиваль для нашей страны. А, возможно, и для всей планеты, каким бы самоуверенным и пафосным это утверждение ни показалось.

Джинсы против идеологии

Любой желающий, едва заинтересовавшись историей вопроса, тут же без труда получит ворох стереотипных и на первый взгляд очень даже очевидных сообщений о VI Всемирном фестивале молодёжи и студентов. Выглядят они примерно следующим образом:

Он был самым массовым за всю историю проведения подобных форумов – 34 тысячи человек из 131 страны мира. Начался в Москве 28 июля 1957 г. Длился две недели. Главное событие хрущёвской оттепели, взломавшее «железный занавес» и приобщившее советских юношей и девушек к условно-западным ценностям. Отечественная молодёжь узнала, что такое рок-н-ролл, джинсы, жевательная резинка, сигареты с фильтром, а также свободная любовь. Иными словами, атмосфера свободы и открытости, в которой было мало советского. Однако власти и идеологи СССР, стремясь показать себя в лучшем виде и открыв «железный занавес», выпустили джинна из бутылки. Под давлением шквала информации о западном мире был запущен процесс разложения советского, тоталитарного общества.

В этом обобщённом и таком типичном фрагменте всё, кроме дат и статистики, нуждается в серьёзной корректировке. Хотя бы по той причине, что подобная картина явно безрадостна и однобока. Получается какой-то фильм категории «В». «Тоталитарный Совок» против «Блестящего Запада». Первый воздвигает «железный занавес», но по воле Никиты Хрущёва имеет неосторожность его приоткрыть. А дальше существует как бы в страдательном залоге –жвачка и джинсы побеждают тоталитаризм, свобода торжествует.

Кого держал «железный занавес»

Однако реальная картина тогдашнего мира была принципиально иной. Скажем, пресловутый «железный занавес» был опущен «от Штетина на Балтике до Триеста на Адриатике» вовсе не по инициативе вождей СССР, что бы там ни утверждала энциклопедия «Британника».

Форсировать само это словосочетание принялся Уинстон Черчилль, произнося в 1946 г. свою знаменитую Фултоновскую речь, открывшую эру холодной войны. А пользовались им ещё до Черчилля. Самые заметные фигуры – Жорж Клемансо в 1919 г. и Йозеф Геббельс в 1945 г. Первый не любил и презирал коммунистов, второй – просто фашист и людоед. На деле же никакой радости Советскому Союзу этот самый «железный занавес» не доставлял ни до, ни после войны. И уж тем более не приносил никакой пользы.

В США, главном антагонисте СССР, дела обстояли несколько иначе. Как раз там из воздвижения «железного занавеса» пользу извлечь сумели. В обстановке изоляции Советского Союза очень удобно было всё непонятное и неприятное объявлять происками коммунистов. Дело доходило до явного абсурда. Например, рок-н-ролл всерьёз считали «коммунистической заразой» и вели с ним реальную борьбу. То же самое касается и джинсов. Логика американских сенаторов была проста до маразма. Джинсы – рабочая одежда. Надевая эти штаны в школу, в колледж, или просто в кино, ты демонстрируешь свою солидарность с рабочими. То есть с рабочим движением. То есть с коммунистами. А раз так – получай по полной. Увольнения, отчисления из колледжей, элементарная травля и избиения тех, кто слушает рок-н-ролл и носит джинсы, были скучной американской реальностью пятидесятых годов.

Иными словами, вскрытие «железного занавеса» действительно стало прорывом. Но не только для советской молодёжи. Действовал он в обе стороны. И мог ударить по молодому американцу очень даже весомо. Не по каждому, впрочем, а по тем, кого в советской прессе называли «прогрессивной молодёжью».

Над этим штампом сейчас принято посмеиваться. А, между тем, таких вот прогрессивных было немало. Левые идеи после войны были популярны и в США, и в Европе. Собственно, Всемирная Федерация Демократической Молодёжи, организация, которая придумала проводить фестивали молодёжи и студентов, была основана не где-нибудь, а в Лондоне.

О том, что молодые люди по обе стороны этого самого «железного занавеса» жили и думали примерно одинаково, можно судить о том, как готовили делегации на московский фестиваль у нас и у них.

Передовики капиталистического труда

В СССР к делу подошли с размахом и организованно. ЦК ВЛКСМ совместно с Министерством культуры и ВЦСПС было принято решение сначала обкатать идею фестиваля внутри СССР. Для чего запустили бета-версию проекта под названием «Всесоюзный фестиваль советской молодёжи». Он был разделён на огромное количество локальных фестивальчиков – районных, областных, краевых, республиканских. Даже беглый взгляд на газеты тех времён показывает, что критерии отбора были приведены к некоему стандарту. «Это будут лучшие из лучших молодых людей, которые завоюют право быть на фестивале, прежде всего, трудовыми подвигами, успешной учёбой». Примеров хватает. И они таковы, что предвзятый наблюдатель найдёт здесь только повод для издёвки: «Ну конечно, сплошное «слава труду». Сплошная скука!»

В то, что та же самая «скука» царила и за океаном, поверить трудно. Тем не менее, это так. Вот фрагмент из книги мемуаров под названием «Действуй!» Автор - известный некогда американский политический деятель Джерри Рубин: «Джерри, тебе есть, что предложить обществу, - сказала моя тётя Сэди, подливая цыплячий суп. - Я в твои годы тоже была радикалкой. Нас пригласили в Советский Союз… И кого же отправили, чтобы представлять Америку? Я тебе скажу, кого. Отправили нас, реалистов. Чистых и опрятных. Тех, кто много и честно работал. Тех, кто много читал и учился…»

Конкретики в виде килограммов и кубометров здесь нет, но можно видеть - американская система отбора в точности соответствовала советской. Другое дело, что материальных следов наша оставила больше. И они явно красивее. Стоит вспомнить хотя бы отраду нынешних коллекционеров - значки региональных фестивалей, которыми награждали отличившихся. Между прочим, они ценились западными делегатами весьма высоко – их действительно могли обменять на джинсы.

Нищета красоты или красота нищеты?

Вопрос о красоте и притягательности фестивальной Москвы – один из самых болезненных. У нас до сих пор педалируют легенду о «сером нищем совке». Находятся, впрочем, и те, кто по-иезуитски жалеет тогдашний СССР: «Чего же вы хотите? Послевоенная разруха, недавно отменили карточки…»

Фокус здесь в том, что основной задачей советской принимающей стороны как раз было показать, что с восстановлением народного хозяйства страна уже отлично справилась. Причём это не было показухой или пустопорожним хвастовством. К слову, карточная система у нас исчезла за 10 лет до фестиваля, в 1947 г. А вот в Англии карточки на сахар и сладости отменили только в 1953 г., на мясо – в 1954 г. И не повсеместно - кое-где они продолжали бытовать ещё и в год фестиваля.

Что же касается красоты собственно фестивального действа, то здесь лучше цитировать: «Одна за другой подходят машины - нет, не машины, какие-то чудесные колесницы, расцвеченные щедрой фантазией художников. Многоликий цветной поток втягивается в чашу стадиона и разливается по трибунам. Взвивается флаг - и сотни белых птиц едва не закрывают небо. После голубиного парада присутствующие на стадионе смотрят грандиозную танцевальную сюиту на темы народных танцев разных стран мира» (журнал «Огонёк», статья «1957 – год фестивальный»).

В СССР умели и любили проводить грандиозные праздники и шествия. На Западе тоже было нечто подобное – карнавалы и уличные праздники, вроде Дня святого Патрика, там проводят ежегодно. Но только у нас это умение было доведено до немыслимого совершенства ещё в тридцатые годы. И плавно перешло в пятидесятые. Так что «сделать красиво» мы могли на зависть всему миру.

Кто кого переиграл?

Принято считать, что в 1957 г. руководство СССР, разрешив проведение фестиваля в Москве, вроде бы сделало шаг навстречу Западу, отказалось от идеологического давления и поступилось частью коммунистических принципов. Но, заигравшись в демократию, вожди якобы проморгали важную вещь – влияние Запада оказалось настолько сильным, что подорвало у советских людей веру в то, что они живут в самой лучшей стране.

Самое интересное состоит в том, что в течение где-то полутора десятков лет после фестиваля дела обстояли ровно наоборот. То, что произошло в Москве летом 1957 г. очень серьёзно аукнулось именно что на Западе. Тамошняя молодёжь, и без того симпатизировавшая СССР, начала стремительно леветь. Вот как об этом говорит писатель Александр Кабаков, очевидец событий: «Примерно через одиннадцать лет управляемая из Москвы молодежная левизна обернется неуправляемыми молодежными бунтами. Обдурить молодость нашим агентам не удалось, заполыхали парижские баррикады, вспыхнул пражский самосожженец – а начиналось все невинно, и мы, открыв рты, слушали на московской площади «Джаз римских адвокатов». Что не джаз, не адвокатов и, вероятно, не римских, тоже поняли позже, а пока – фестиваль! «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем».

Насчёт того – удалось «обдурить» западную молодёжь, или нет – вопрос спорный. Из Америки это выглядело иначе. В свидетели опять придётся призвать Джерри Рубина – одного из тех, кто стоял во главе американских молодёжных бунтов в 1968 г. Причём до того лихо, что подавить восстание в университете Беркли смогла лишь Национальная гвардия США. А начиналось всё действительно невинно:

«Моё знакомство с коммунизмом повлекла за собой семейная интрига. В каждой семье есть паршивая овца. В моей ею была тётя Сэди из Нью-Йорка. «Она ездила в Советский Союз», - сплетничали родственники. Когда я был маленьким, мы часто навещали её. И она шептала мне на ухо: «Капиталистам нужна безработица, чтобы мало платить сотрудникам».

Если СССР действительно стремился показать преимущество социалистического образа жизни, то это ему, в общем и целом, удалось. И удалось красиво. Быть левым и сочувствовать Советскому Союзу стало модным. Те, кто стал участником или просто очевидцем фестиваля, об этом думали меньше всего. Красота, радость, молодость, свобода во всех её проявлениях – вот что занимало простого человека в те две недели. О том, как Москва поддерживала это настроение, можно вспомнить в следующий раз.

Шествие

Проезд грузовиков с делегациями с севера Москвы по тогдашней Мещанской улице (фестиваль дал ей новое название – Проспект Мира) до Садового кольца, а оттуда – по Фрунзенской набережной до Центрального стадиона имени В. И. Ленина в Лужниках, стал настоящим карнавалом. Перед ним меркнет любой в Рио-де-Жанейро. Конечно, не по степени зрелищности, а по накалу эмоций и силе впечатления.

Шествие начинали мотоциклисты: вместо коляски была приварена высокая конструкция с закреплёнными на ней флагами. К флагам прилагались либо пара девушек в коротеньких плиссе, либо юноша-атлет.

Далее следовали раскрашенные в цвета лепестков фестивальной ромашки (они символизировали континенты) бортовые грузовики – ГАЗ-51А, ЗИЛ-150 и тягач ЗИЛ-121. На каждом автомобиле – рисунки с символами государств, а в кузовах – радостные иностранцы, многие в национальных костюмах, с флагами, а некоторые и с музыкальными инструментами. Чтобы посмотреть на них, москвичи выстроились вдоль всей трассы. Впрочем, и иностранцам было интересно увидеть настоящих, живых «советских».

Сначала кавалькаду от людей отделяло оцепление милиции, но вот кто-то выбежал к грузовику подарить цветы, а за ним – ещё, ещё и ещё… А потом людская река хлынула на проезжую часть, буквально «задушив в объятьях» процессию с «фестивальщиками». Машины вынуждены были снизить скорость до минимума: москвичи получили возможность приветствовать иностранные делегации «по-нашему, по-советски» - как встречали фронтовиков с войны. Открытие фестиваля пришлось задержать на несколько часов.

Голуби

Поскольку одним из символов фестиваля стал голубь мира с оливковой ветвью в клюве, придуманный Пабло Пикассо, в столице решили срочно развести белых голубей, чтобы выпустить их на церемонии открытия. Надо понимать, что после войны этой птицы в столице совсем не было: не то всех съели в голодные годы, не то голуби сами мигрировали в поисках прокорма.

Заниматься «голубиным вопросом» поручили Владлену Кривошееву, инструктору орготдела Московского горкома комсомола. Под его руководством за два года в Москве появилось примерно сорок тысяч белых почтовых голубей. Количество голубятен в городе выросло в сотни раз, «голубиную разнарядку» спустили всем более или менее крупным предприятиям. Москва не должна была повторить печальный опыт Варшавы, столицы предыдущего фестиваля, где голуби, когда тех выпустили из клетки, не полетели, а вальяжно разошлись по стадиону, мешая шествию. Отечественные «символы мира» были тренированными и не посрамили честь страны..

С тех пор с голубями в столице дефицита не было никогда.

Безопасность

Фестиваль стал, вероятно, самым безопасным массовым мероприятием в истории человечества. Даже авторитетные представители столичного криминала того времени договорились «по понятиям»: не грабить и не нападать на «своих» и приезжих. Они сами следили за тем, чтобы в Москве в эти дни не было заезжих «гастролёров». Возможно, опасались, что преступления, совершенные во время фестиваля, признают политическими, и наказание за них будет соответствующим.